О книге Романа Айзенштата «Снимая маски псевдонимов»
Со стихами минского поэта Михаила Баранчика хорошо знакомы читатели сайта «Авив». Мы внимательно следим за ростом его поэтического мировоззрения. Чувствуется, что автор превзошел обыденность, которая нас иногда гнетет. В его стихах – особый подход к действительности, который мы называем жизнью. Не случайно книга стихов Михаила Баранчика выдвинута на присуждение премии Симеона Полоцкого.
Предлагаем вам рецензию культуролога Инессы Ганкиной на книгу стихов Баранчика «Мои стихи – лишь письма в никуда…» и новые произведения автора.
Честный взгляд, или Поэтический дневник Михаила Баранчика
Ох, и не любительница я писать рецензии на поэтические сборники. Почему, спросите вы? Потому что серьезная критика у нас не в чести, а принцип «петуха и кукушки» из басни И.А.Крылова не соответствует убеждениям.
Однако нет правил без исключения, и подаренный мне старым другом сборник Михаила Баранчика «Мои стихи – лишь письма в никуда…» (Минск, «Литературный свет», 2016г.) подтолкнул к некоторым размышлениям общего и частного плана. Обилие современной поэтической и прозаической продукции, достаточно хорошо сколоченной с точки зрения «искусства стихосложения», впечатляет. А у автора и рифма порой предсказуемая, а то (о, ужас!) обыгранная еще А.С.Пушкиным – глагольная.
Почему же я все равно настойчиво рекомендую читателям найти и прочесть этот текст? Причина очень проста – текст подлинный! Автор не становится на котурны, а предстает таким, как он есть – с растрепанными мыслями и чувствами, ностальгическими и ироничными воспоминаниями, многочисленными «любовями» и разлуками, сомнениями и надеждами… Он неловок и уже немолод – лирический герой, он же «alter ego», человек определенного поколения. Последнего взрослого поколения, видевшего застой и перестройку, растившего детей в очередной период больших надежд и в результате с печалью размышляющего об обретениях и потерях своей жизни. Для этого поколения Вторая мировая — не строчка из учебника, а живая память отцов и дедов. Поэтому так пронзительно звучит:
Господь, ты хоть с небес на нас взгляни.
Наверное, в семье не без урода…
Опять кричат: «Гони, убей, распни!»
И это все от имени народа.
Автор, как и многие читатели, неприятно поражен процессами, охватившими современный мир:
Что, ненависть теперь нужнее хлеба?
А ведь мечтали вместе о свободе…
Пока еще Атланты держат небо –
Но кажется, что силы на исходе…
На первый взгляд – небольшая мудрость, назвать черное – черным, а белое – белым, но в мире всеобщей амбивалентности, когда порой земля уходит из под ног, крайне важно прочесть про деда-фронтовика:
Дед не носил медалей напоказ –
Но точно знал, чего награды стоят.
И в День Победы – в год всего лишь раз,
Их доставал — как самое святое.
Выдержать такой уровень обсуждения опыта истории крайне сложно. Поэтому в некоторых текстах раздела «Если мы забудем про войну» серьезное размышление подменяется излишней публицистичностью, но, в конце концов, автор имеет право на заострение темы…
Несомненная удача сборника — мощное лирическое начало. Картинки детства с кошкой на скамейке и тополиным пухом, маминым печеньем и велосипедом:
И – вечный гомон детворы,
И вечных бабушек фигуры…
Теперь такие вот дворы –
Лишь уходящая натура.
Все это поросло быльем —
Но навсегда осталось с нами.
И ветер сохнущим бельем
Играет, словно парусами.
Автор сентиментален, но точен в описании примет времени: чего стоит единственная тропинка от двери до нужника или беззлобный матерок играющих в домино мужчин. Это обычные дворы нашего детства, неведомые современным поколениям. Сочная деталь, нежность и легкая печаль, а порой и самоирония — ингредиенты «фирменного блюда» раздела «Два города слились в моей судьбе». Важно, что города эти очень конкретны – провинциальная, но наполненная ароматом прошлого Лида, и столичный постепенно теряющий исторический облик Минск.
И парки, что сажали на века,
Еще не уничтожены пока.
И Свислочь, вся одетая в гранит,
Еще свою историю хранит.
Этот город становится даже краше –
Только вот постепенно теряет душу.
И, наконец, «вишенка на торте» — лирическая тема сборника. Бесшабашный и влюбчивый, восторженный, а порой не совсем трезвый — одним словом, мальчишка с седой головой. Такой герой способен на бесконечные поиски:
Где ты бродишь, моя Любовь,
С сумасшедшинкою в глазах?
Ибо поэт – это отдельная позиция в мире:
О вечном счастье напишу сонет.
Пусть скажут – не бывает. Ну и что же?
Ведь я не идиот – я лишь поэт,
Что в сущности, почти одно и то же.
Только поэт может так иронизировать над серьезнейшими вещами:
А всех, кто понял этой жизни смысл,
Без очереди примет психиатр.
…
…Мой Ангел-Хранитель (если он есть),
Наверно, уже седой.
«Предчувствие любви», «В поисках любви», «Посвящение любимым», «Прощание с любовью» и т.д. — трогательно звучат названия стихотворений. А собственно говоря, как был бы пошл и скучен этот мир без Дон Жуанов — Дон Кихотов, сохранивших до зрелого возраста способность испытывать яркие человеческие чувства, помнящих вкус поцелуя на первом свидании:
У девчушки – косая челка,
Губы крашены соком вишни.
…
Нет, не кончилось первой кровью –
Сок вишневый стекал по телу.
Сад вишневый нам пел чуть слышно.
Песню счастья не спеть сначала.
А ты ела с ладони вишню –
И взахлеб меня целовала.
Откровенные физиологические подробности становятся высокой поэзией, старенькая мама еще печет «блины со вкусом детства» и, не взирая на все разочарования и тревоги, по-прежнему открыт и прекрасен мир!
В таком контексте закономерным становится последнее стихотворение книги с его теплым пожеланием-рефреном: «Мир по дороге».
Инесса ГАНКИНА,
культуролог, член Союза белорусских писателей
Стихи, написанные в день Победы после траурного митинга на территории бывшего Минского гетто.
21 июня 1943 года нацистская верхушка приняла решение о полном уничтожении всех гетто на оккупированных землях. Последним днем существования Минского гетто считается 21 октября 1943 года — день начала последнего погрома. В течение 21-23 октября 1943 года нацисты убили всех ещё живых к тому времени узников, кроме 500 квалифицированных мастеров, вывезенных в Германию. На территории Минского гетто, как потом выяснилось, в живых осталось только 13 человек, которые прятались на протяжении нескольких месяцев в подвале дома около еврейского кладбища на улице Сухой, и смогли выйти из убежища только в день освобождения Минска в июле 1944 года.
Там люди были вовсе не из стали.
Пусть до войны могли бояться грома —
Но жили там, влюблялись и мечтали —
Хоть жили от погрома до погрома.
Не тем Богам молились иль знамёнам —
Но в трусость их, пожалуйста, не верьте…
Как это страшно — быть приговорённым,
И дальше жить — пусть с ожиданьем смерти.
Возможно, Бог страданий не увидит.
И мёртвые, конечно, не воскреснут.
Детей врага учили ненавидеть —
Но всё же о любви слагали песни.
Хоть в гетто ежедневно смерть гостила —
Но верили в свободу и в победу.
Откуда эта вера, эта сила,
Чтоб жить в четверг после погрома в среду?
Без громких криков о любви к Отчизне,
Но без проклятий за войну и беды,
Там Господа просили не о жизни —
Они Ему шептали про победу.
Ах, как же той победы ждали в гетто…
Но встретила она, увы, немногих.
Убили незадолго до рассвета.
Кого-то — прямо дома, на пороге,
Кого-то расстреляли в рвах и ямах —
И мест таких по городу немало…
Смирившихся, бунтующих, упрямых —
Всех смерть в свои объятья принимала.
На камне если попытаться высечь —
От боли камень может разорваться:
Из размещённой в гетто сотни тысяч
Победы дождались всего тринадцать!
Тринадцать человек из сотни тысяч!
Представить страшно, думать невозможно.
Вновь в мире свой оскал фашизм окрысил.
И в день Победы мне опять тревожно…
09.05.17
***
Вот такая, друзья, история —
На истории мир богат.
Лишь два курса консерватории —
А уже почти лауреат.
И победы ему пророчили,
И наград хватало сполна…
Но всё это единым росчерком
Зачеркнула сука-война.
Для родителей — огорчение,
Ведь не воин сын -пианист.
Но в московское ополчение
Добровольно пошёл артист.
Ведь в войну уже не до музыки —
Топчет землю фашистский гад.
Распрощался на время с музами,
И живым прошёл Сталинград.
Позабыв об уроках давешних,
Он исправно жал на курок…
Только пальцы тянулись к клавишам —
Он сыграет, лишь дайте срок!
А когда пошли в наступление,
План случайно созрел на раз —
Я сыграю, как озарение,
В старой Вене свой венский вальс.
Пусть война мою съела молодость,
И погибших, конечно, жаль…
В превращённом в руины городе
Он увидел живой рояль…
Может, Мойры судьбу провидели,
Может, сам он об этом знал…
Вот такое вот Евровидение.
Сорок пятый. Берлин. Финал.
* * *
В этом году совпали православная, католическая и протестантская Пасхи и еврейский праздник Песах. Бывает это нечасто… А я подумал: ну почему религии, призванные объединять народы, так часто их разъединяют?
Снова холодный ветер студит мои виски,
Снова бездушный вечер нагло берёт в тиски.
Снова тоска сжимает, снова прерван полёт,
Снова судьба стреляет, как из берданки — влёт.
Я атеистом не был от макушки до пят:
Верил в Любовь и в Небо — был за веру распят.
Жизнь я прожил убого? Но дожил до седин.
Просто я верил в Бога — он ведь у всех один!
Верю в жизнь после смерти — хоть не верю в Христа,
Не распинал, поверьте — жаль, не снимал с Креста.
Мало о Боге знали — так куда же идти?
Но сегодня совпали все Господни пути.
Нет, не ношу я пейсы — мне хорошо и так.
Нынче Пасха и Песах — может быть, это знак?
Места вражде нет давней — так зачем же опять…
Мы разбросали камни — время их собирать…
***
Мы по жизни идём — чужаки, чудаки.
Тяжкий груз на плечах и натружены ноги.
Маскируем свой горб скромно под рюкзаки,
Наша цель далека, наши мысли легки:
Чтобы всё же дойти — и не сбиться с дороги.
То, что живы ещё — в этом нет колдовства.
Нам свобода дана — удержать не сумели…
По пустыне бредём день и ночь, год и два
И никчёмными кажутся звуки, слова.
Тают в бархатном небе напевы свирели.
Свет от жёлтой звезды заставляет плясать
На песчаных холмах ярко-чёрные тени…
Что когда-то дано — никому не отнять.
И одно в голове — как найти, не терять
На зыбучих песках давний след Моисея!
Похожие статьи
