Ушел Марк Рудинштейн…
19 октября исполняется 100 лет со дня рождения Александра Галича. Галич занимает странное место в современном осознании русско-советской культуры. Его имя знают если не все, то многие. Но живо ли сегодня его творчество? Не скрыто ли оно под расхожими стереотипами?
Галич — бард
И да, и нет. Даже по возрасту своему (но не по творческой судьбе) Галич — скорее предтеча бардовского движения. Он на 20 лет — это почти целое поколение — старше Высоцкого и на шесть лет старше Окуджавы — третьего из святой троицы великих советских бардов.
И Окуджава, и Высоцкий к песне пришли не сразу — оба обладали совершенно иным, не имеющим никакого отношения к музыке образованием и опытом (в первом случае — филолог, учитель, журналист, во втором — актер). Тем не менее, для обоих авторская песня стала первой настоящей сферой приложения своего таланта и главным способом самовыражения — как личного, так и гражданского.
Галич шел к песне много дольше. К моменту обращения его к гитаре в 1959 году ему было за 40, за спиной у него были пьесы и сценарии, он был сложившийся и хорошо известный писатель.
Более того, парадоксально, но к гитаре Галич обратился под влиянием младшего товарища — Окуджавы. Ему понравилось, как это делает Булат, и он написал свою первую песню «Леночка».
Да простят пуристы авторской песни вдруг пришедшую мне на ум параллель из рок-н-ролльного мира. Леонард Коуэн почти на десятилетие старше и Боба Дилана, и Джона Леннона. К тому времени, когда те стали петь свои первые песни, у Коуэна уже были изданы несколько поэтических сборников. Но, лишь услышав, насколько эффективен — и по творческому результату, и по отзыву у слушающей публики — этот музыкально-поэтический альянс, он тоже взялся за гитару.
Да, Галич оказал огромное влияние на все бардовское поколение, на всю шестидесятническую плеяду творцов авторской песни. Но он был бесконечно чужд прекраснодушной походно-костровой романтике, которая чаще всего ассоциируется с бардовским движением:
Романтика, романтика
Небесных колеров!
Нехитрая грамматика
Небитых школяров.
Галич — диссидент
А был ли бит Галич? Кто он больше — поэт или диссидент? Вопрос не праздный, и бытующее в сознании многих представление о Галиче как в первую очередь о выразителе, пусть и поэтическим языком, политических взглядов затмевает его значение как художника.
Отвечая на мой вопрос об известности Галича на Западе, профессор славистики университета Олбани в штате Нью-Йорк Тимоти Сергай говорит, что за пределами России творчество поэта неизбежно и неизменно упоминается в тесной связи с его диссидентством. Для многих эти две его ипостаси неразрывны.
В качестве иллюстрации он привел название чуть ли единственной на Западе посвященной Галичу научной работы бельгийской исследовательницы Лидии Руры «Становление творческой и диссидентской личности Александра Галича и восприятие его творчества».
В чем корни его диссидентства? В отличие от Окуджавы, он не потерял в сталинских репрессиях отца.
Как и Высоцкий, он — несмотря на обширную уголовно-лагерную тематику песен — никогда не был ни в тюрьме, ни в лагере.
Как и Высоцкому, выдумывавшему своих военно-лагерных героев, ему за это доставалось.
Дмитрий Быков рассказывает об очередном — уже в период откровенного диссидентства — распекании Галича на очередном писательском собрании.
Его учитель, относившийся к нему с теплом и нежностью драматург Алексей Арбузов, в отчаянии от загоняющего себя самого в бесповоротную опалу ученика в сердцах кричит ему: «Ты же не сидел! Как ты смеешь присваивать чужой лагерный опыт? Ты же не из сидельцев! От чьего имени ты говоришь?»
И тут вновь просится параллель с американской песней. Легендарный «человек в черном» Джонни Кэш ни дня не провел за решеткой, что не помешало ему стать самым пронзительным певцом оказавшихся вне закона американских отверженных.
Невозможно, однако, сравнить степень проникновения лагеря, лагерного опыта и лагерной психологии в Америке и СССР. Расхожая фраза «полстраны сидит, а полстраны охраняет» нашла пронзительное и совсем не арифметическое воплощение в одной из лучших песен Галича «Желание славы».
В ней в больничной палате встретились два старых знакомца по лагерю — зэк и охранник. Вместе гуляли по больничному садику, вместе тайком курили, и, казалось, годы и судьба их примирили. Но в последний свой миг охранник не сдержался:
— Жаль я, сука, не добил тебя в Вятке,
Больно ловки вы, жиды, больно ловки…
И упал он, и забулькал, заойкал,
И не стало вертухая, не стало,
И поплыла вертухаева койка
В те моря, где ни конца, ни начала!
Я простынкой вертухая накрою…
А снежок себе идёт над Москвою,
И сынок мой по тому, по снежочку
Провожает вертухаеву дочку…
В этом внезапном единении детей, не знающих или не желающих знать о прошлом так и не примирившихся отцов, куда больше острого чувства страны, чем, казалось бы, в аналогичных формулах Роберта Рождественского:
Старенькие ходики, молодые ноченьки…
Полстраны — угодники.
Полстраны — доносчики.
На полях проталинки, дышит воля вольная…
Полстраны — этапники,
Полстраны — конвойные.
Лаковые туфельки. бабушкины пряники…
Полстраны — преступники.
Полстраны — охранники.
Лейтенант в окно глядит.
Пьет — не остановится…
Полстраны уже сидит.
Полстраны готовится.
Да, понимание это пришло всему оттепельному поколению. Но мало кто еще был готов столь решительно и бескомпромиссно идти по выбранному пути, отказавшись и от сверхуспешной карьеры советского писателя и от совершенно не предполагавшего столь отчаянной решимости образа жизни модного московского литератора, бонвивана и жуира.
Это не просто диссидентство. Это воплощение принципа, сформулированного столь, на первый взгляд, далеким от Галича Солженицыным — «жить не по лжи».
«Да, многие мои песни несправедливы, — признавал он. — Но пусть справедливые песни пишет Софронов».
Когда Галич это говорил, имя советского писателя Анатолия Софронова знали все. Сегодня мы его вспоминаем только в связи с Галичем.
Галич — часть исключительно советского опыта
Споры о том, в какой степени советская культура (и культура антисоветская, как ее отражение и продолжение) представляют собой замкнутый социокультурный феномен, ведутся уже давно, но однозначного ответа на этот вопрос пока нет. По всей видимости, и не будет до тех пор, пока живы люди, пережившие советский опыт и несущие его в своем сознании.
Ностальгия подпитывает «Старые песни о главном», парфеновские «Намедни» и любовь к нередко действительно прекрасному советскому кино.
Однако ностальгия обманчива. Она — своего рода розовые очки. А сатира, которой занимался Галич, беспощадная сатира, причем нередко без ее веселого добродушного брата юмора — очки, скорее, темные и мрачные. К тому же она тесно и зачастую неотрывно привязана к реалиям времени.
Чем дальше, тем менее понятными, тем более расплывчатыми в сознании слушателя становятся объекты некогда предельно точной и язвительной сатиры и сарказма Галича, как, впрочем, и других кумиров советской интеллигенции — Ильфа и Петрова и даже Высоцкого.
Вот что говорит по этому поводу сторонний наблюдатель, американский исследователь Тимоти Сергай:
«Многое, что связано с советским прошлым, не изжито и нисколько не прошло. Русская культура, в самом широком смысле, до сих пор это советское наследство перерабатывает, переваривает, избывает, выдавливает из себя по каплям. Впрочем, не все советское сводится к «совку» или к угрозе красно-коричневого реванша. В каждую эпоху встает по-своему все тот же ленинский вопрос, от какого наследства мы отказываемся? Ответы всегда будут непросты. На мой взгляд, нет сомнения, что творчество Галича и по сей день сохраняет свою ценность и актуальность — и как искусство, и как свидетельство о поведении художника по отношению к бесчеловечному режиму».
Галич — исключительно политический поэт
Противостояние между гражданственностью и тонким поэтическим даром очень характерно для русской поэзии, где «поэт — больше чем поэт».
Тонкий знаток и издававший уже в постсоветские годы на своей независимой фирме SoLyd Records многих поющих поэтов 60-х Андрей Гаврилов признает, что лирика Галича слабее, чем, скажем у Визбора или Окуджавы.
Сказывается еще и его почти нарочитая немузыкальность. Там где у Окуджавы — лирический, берущий за душу вальс, у Галича — суровый, не располагающий к лирике речитатив.
Но мне кажется, что в лучших стихах Галича, как, впрочем, и в лучших стихах других поэтов, это противостояние искусственно.
Вот фрагмент из «Песни об отчем доме»:
Кредитор мой суровый, мой Отчий Дом,
Я с тобой расплачусь сполна!
И когда под грохот чужих подков
Грянет свет роковой зари —
Я уйду, свободный от всех долгов,
И назад меня не зови.
Не зови вызволять тебя из огня,
Не зови разделить беду.
Не зови меня!
Не зови меня…
Не зови —
Я и так приду!
А вот как говорит об этих стихах Дмитрий Быков:
«Речь идет о том, что наш долг не этим людям со свинцовыми глазами, с бельмами, он не идеологам, не теоретикам. Это наш долг перед нашим домом, с которым мы договоримся без их посредничества. Мы с ним связаны, а не с ними. Пусть они говорят про какие-то долги, пусть они нас выгоняют отсюда, но наши отношения с нашим домом — это наши отношения, и мы никому не позволим их опошлить. И мы придем, когда надо будет его вызволять, потому что это не долг в обычном государственном смысле, потому что это долг сердца, потому что это долг поэзии. Не голос крови, а голос чего-то более высокого — голос совести».
Ворота кладбища в пригороде Парижа Сент-Женевьев-де-Буа где среди многих других великих русских эмигрантов (Бунин, Нуреев, Тарковский) похоронен и Александр Галич. Фото с сайта Би-би-си
Галич весь в прошлом
Андрей Гаврилов как издатель может оценить динамику даже не столько популярности, сколько востребованности Галича по неоспоримо объективному параметру — продаваемости компакт-дисков с его записями.
Востребованность эта, признает он, сильно уступает востребованности и Окуджавы, и Визбора, не говоря уже о Высоцком.
«Издаю я его исключительно по моральным, а не по коммерческим соображениям», — говорит Гаврилов.
Галича помнят и знают, но почти не слушают. Отчасти потому, что слушание это непростое, оно не тешит нашу ностальгию, а бередит раны.
Однако поразительно, что песни Галича живут, к ним обращаются современные исполнители. Преданный ему и не менее политизированный Андрей Макаревич еще в глубокие советские годы, в 1977-м, узнав о смерти Галича, написал песню «Памяти Галича». А в 2014-м записал целый альбом «Песни Александра Галича».
А ставшую классическим образцом галичевкой лирики песню «Облака» записал не только не менее гражданственный Юрий Шевчук, но и рэппер Баста.
Андрей Гаврилов и вовсе убежден, что смысловая насыщенность, а нередко и политическая ангажированность современного русского рэпа в лучших его проявлениях в немалой доле идет от Галича.
«Я бы очень хотел дожить до того времени, когда песни Галича совсем уйдут в прошлое. Пока же он, увы, актуален», — говорит Гаврилов.
«Прошлое не мертво. Оно даже не прошло» — таким высказыванием американского писателя Уильяма Фолкнера ответил на мой вопрос об актуальности Галича Тимоти Сергай.
Об этом же — и Дмитрий Быков:
«Да, может быть, он был слишком политизирован, может быть, он был привязан к контексту. Но тут вдруг выяснилась поразительная вещь, что эти контексты бессмертны, что состояние собственной трусости по-прежнему вызывает боль и негодование. Галич продолжает прикасаться к самой черной язве. По-прежнему мы не понимаем, как можно все знать и с этим жить. По-прежнему он — наша больная совесть. И тем он лучше, что он не идеализирует себя, что он не слишком хорош для себя. Вот за это его стоит любить, и, по-моему, в этом его бессмертие».
Александр КАН, обозреватель по вопросам культуры BBC News Русская служба, tut.by
P.S. Александр Галич (Гинзбург) родился в еврейской семье. Отец, Арон Самойлович Гинзбург, был экономистом; мать, Фейга (Фанни, Фаина) Борисовна Векслер, работала в консерватории. Дед был педиатром; дядя — литературовед Лев Самойлович Гинзбург (1879—1933). Младший брат Галича — кинооператор Валерий Гинзбург.
Похожие статьи
